Mad God
...в их глубинах я шел мимо себя, отраженный, искаженный, иногда преображенный… ©
Название: Скорбь по невинности
Автор: Mad God
Фандом: Vampire Knight
Дисклеймер: мир и герои принадлежат Хино Мацури
Персонажи: Ханабуса Аидоу, Канаме Куран, Юуки Куран, упоминание других вампиров
Рейтинг: G
Жанр: драма
Размер: миди
Предупреждение: отсутствие беты; за все грамматические/лексические ляпы автор наперед приносит глубочайшие извинения.
От автора: стараясь не выходить за пределы созданного мангакой, насколько удачно – судить читателю. Совет воспринимать в качестве очередного бонусного ответвления известной истории. Заинтересует, возможно, тех, кому показалась недосказанной и недостаточно раскрытой роль “Идола” в этом вампирском повествовании.
На все вопросы касательно неясностей сюжета автор ответит, к комментариям и критике относится положительно.
Описание: “...Вампиры. Бездушные демоны, скрывающие свои неприемлемые деяния под покровом ночи. Что станет с одним из них, если он оступится, позволив себе миг откровения? Потеряется ли в беглом безрассудстве его темная душа?..”

If you want to know, beat me.
Joachim Armster, CLfI

I
В коридоре было темно и тихо. Плотно затянутые шторы свидетельствовали о том, что к закату оставалось по меньшей мере несколько часов. В этом доме не почитался солнечый свет. Полумрак царил в угрюмом широком переходе, в дальнем конце которого горела единственная свеча в серебряном канделябре, омывая тусклым светом настенные панели, темную бархатную обшивку роскошного кресла, гладкую поверхность крохотного деревянного столика на фигурной ножке. В хрустальной вазе покоился букет красных роз. Воздух этого места пропитался их тонким сладковатым ароматом.
Поскольку сумерки скрывали основную часть коридора, могло казаться, что здесь совсем пусто. Лишь биение одного сердца выдавало чье-то присутствие. Свесив голову набок и всматриваясь в нерушимое пламя свечи, человек стоял, подперев плечом стену возле одинокой двери, и его неясный силуэт пожирала тьма. Он старался дышать настолько медленно, что удары, сопровождающие жизненосный прилив крови, повторялись почти неслышно каждые несколько долгих секунд. Конечно, таким образом ему не удалось бы никого обмануть, но он и не пытался. Он не хотел привлекать к себе внимание, и только. Его присутствие не могло остаться незамеченым, оно попросту никого не волновало.
То, что происходило за дверью, повторялось уже не впервые и, в общем-то, не должно было задевать его чувства. Его это не касалось.
Потянувшись, провел пальцем вдоль выгравированного узора деревянной двери. Тихо вздохнул, позволив себе минутную розкошь, и прикрыл рукою лицо, зарывшись ладонью в белокурые волосы. Не пристало ему так себя вести... Он сам себе удивлялся. Что же происходит...
Выглянув в щель между пальцами, прищуренный бирюзовый глаз уставился на дверь. Там, по другую ее сторону, ощущалось пылкое биение двух разъяренных сердец. Каждый удар грохотом разражался в его голове. Каждый удар в унисон, один на двоих. Минутами единство этих существ казалось почти совершенным, это было невероятно, но так должно быть. Он знал это. И все же, в последнее время не все было в порядке.
Ханабуса едва успел отпрянуть в тень, когда дверь внезапно распахнулась. Показавшийся на пороге Канаме вышел, держа у лица руку, и сопровождавший его тихий вздох «Онии-сама» утонул в мягком хлопке закрывающейся двери. В полумраке трудно было понять, почему он склонился над ладонью, но Ханабуса знал, скорее чувствовал, чем видел, как тот слизывает остатки крови. Этот запах, это цепляющее и рвущее изнутри ощущение... кровь чистокровных, эликсир жизни и тайна смерти.
Не обратив внимания на дежурившего под дверью парня, Канаме неспешно удалился. Поворачивая в соседний коридор, чуть приостановился, и лишь брошенный искоса далекий взгляд, пронзающий мгновенно, словно острая булавка бабочку, - в нем заключилось все внимание, обращенное на вампира, обреченно свесившего голову и потупившего взгляд. После чего чистокровный скрылся.
Ханабуса еще какое-то время стоял, переживая последнее мгновение. Тот взгляд заставлял трепетать всех вампиров, и лично он не был исключением. Несмотря на то, что в последнее время многое изменилось, он оставался по-прежнему робким, когда случалось привлекать своими поступками внимание Канаме-сама и вызывать ими его неодобрение. Похоже, в этом Ханабуса не изменится никогда.
Он снова перевел взгляд на дверь. Знал, что не должен ничего делать, но... Тихо постучал. Ему не ответили, и он, помедлив, приоткрыл.
Спальню, поражающую изысканной обстановкой, окутывал мягкий свет. Штора в дальнем углу комнаты была приподнята, и лучей, попадающих сквозь темные стекла, было достаточно, чтобы создать эфемерное ощущение насыщенности пространства призрачными мерцающими волнами. Из приоткрытого окна доносилась зимняя птичья песнь.
У западной стены за темным шифоновым занавесом скрывалась кровать. Подойдя, отодвинул тяжелую с виду ткань, оказавшуюся почти невесомой, и его взору представилась картина, вызывающая мгновенный ужас. Неподвижное тело чистокровной прицессы розкинулось на темных простынях. Хрупкие конечности болезненно заломлены, словно кукольные, натянуты невидимыми нитями. На лице застыло отсутвующее выражение, взгляд устремлен куда-то в пустоту. И нежно-белое платье, испачканное кровью, дополняло жуткие раны на шее. Складывалось впечатление, что она была не укушена вампиром, а истерзана диким кровожадным зверем. Исцарапана, изгрыжена, едва ли не обглодана, ее тонкая шея, казалось, надломилась, и голова, немного неестественно запрокинута назад, лежала на подушках, обрамлена длинными темными прядями, влажными от крови. Огромные глаза теплого шоколадного цвета, в них всегда играла жизнь... потускневшие, они посветлели, и даже расширенные зрачки окутала серая дымка.
- Принцесса?..
Тяжелые ресницы дрогнули, и взгляд, соскальзывая с места на место, через какое-то время сконцентрировался на нем. Ханабуса заметил, что из уголков непрерывно бежали слезы, тонкими серебристыми струйками стекая вниз по вискам и теряясь в волосах.
Чистокровный, плачущий столь трогательно. Вампир, способный испытывать такую боль. А ведь ее раны совершенно не затягивались. Сколько же крови взял у нее Канаме-сама? И взамен не дал ничего. Лишь долг чистокровного сейчас удерживал ее жизнь. Канаме-сама... почему он так жесток с ней?
Ханабуса склонился над кроватью. Он не должен вести себя так любезно...
- Вы нуждаетесь в крови.
Ее рука задрожала. Затем последовало заметное усилие, приложенное, видимо, для того, чтобы оборвать невидимую сдерживающую ее нить, и еще одно, чтобы собрать силу в непослушной, обмякшей конечности. После чего длинные пальцы потянулись и коснулись искусанной шеи, задержавшись на какой-то миг на голых кровоточащих ранах. Выражение ее лица не изменилось, когда, подняв руку, она взглянула на свою кровь.
- Юуки-сама, возьмите мою кровь. Она поможет вам восстановить силы, пускай совсем немного. Возьмите столько, сколько потребуется.
Юуки подняла на него взгляд. Столь серьезное высказывание и столь искреннее выражение, с которым Ханабуса сейчас смотрел на нее, заставили ее еле заметно улыбнуться.
- Аидоу-семпай...
Она пыталась заговорить, но с ее горла донесся едва слышный шепот. Говорить оказалось гораздо больнее, чем двигаться. Но если ей есть что сказать, боль не послужит большой помехой.
- Я... в порядке... Я хорошо себя чувствую. Не стоит за меня беспокоиться.
Она улыбалась, и, несмотря на то, что очевидное говорило об обратном, и здравый ум отрицал ее слова, Ханабуса верил ей, верил в ее улыбку, и поэтому ему не оставалось ничего другого, кроме как грустно улыбнуться в ответ.

II
К тому времени, как сумерки спустились над особняком, и шторы во всем доме были приглашающе подняты в надежде на то, что угрюмые комнаты вскоре наполнятся лунным светом, Юуки уже несколько часов сидела за письменным столом в комнате, где она обычно занималась, и ее мысли никак не могли сосредоточиться на очередном задании, с которым она возилась вот уже битый час. Ее взгляд то и дело устремлялся куда-то за окно, где ветер шумел в припорошенных снегом ветвях, покачивая высокие стройные ели, и Ханабуса, нацепивший на нос очки и с умным видом изображающий недовольствие по поводу ее невнимательности, на самом деле не мог винить ее за это. То, что произошло несколькими часами раньше, не покидало его мысли, и он вообще удивлялся, как такое хрупкое существо сумело так быстро прийти в себя и сейчас преспокойно делать вид, будто ничего не произошло. Хотя у него не единожды была возможность убедиться в том, что она не так беззащитна, как кажется, такие моменты продолжали казаться немного неестественными.
Несколькими часами раньше, после того, как принцесса отказалась выпить его крови, чтобы быстрее восстановить утраченные силы, Ханабуса помог ей подняться, отвел в ванную и присутствовал все то время, которое потребовалось, чтобы смыть кровь и привести ее вид в порядок. Уже тогда она начала весело говорить о всякой ерунде, и ее голос не смолкал, пока не обрел былую звонкость и пока не возобновились в нем все жизнерадостные нотки, присущие ранее. За то время, что он провел с ней, Ханабуса заметил, как ее раны начали меняться, их состояние значительно улучшилось, и прежде, чем они вышли с ванной и Юуки разместила на шее украшенную цветами повязку, кожа местами совсем затянулась и обрела здоровый цвет, и лишь несколько особо глубоких ран остались в виде порезов, которые тоже заживут в скором времени. Вот она, сила чистокровных. Мощь, которую не понять, не постигнуть ни человеку, ни любому другому вампиру. Завораживающая, удивительна... и так печальна. Ханабуса подозревал, что получение таких ран в сопровождении потери такого количества крови для него оказались бы смертельными. А Юуки цвела, и звон ее голоса, когда она благодарила его за заботу и обещала появиться на занятии, которое уже должно было начаться, через полчаса, был неподдельно искренним. Ханабуса ушел и, закрыв за собою дверь, не услышал, как она, оставшись в одиночестве, вновь заплакала.
Ее взгляд в очередной раз ускользнул куда-то вдаль, и прежде, чем она приложила немалое усилие, чтобы заставить себя вернуться к тетради, Ханабуса, тяжело вздохнув, решил, что сегодня придется закончить на этом, поскольку его дальнейшие старания в любом случае не принесли бы никакой пользы. Стянув с лица очки, в которых он все равно не нуждался, но которые считал милыми, Ханабуса присел на диван возле окна, прихватив какую-то книгу из шкафа, после чего сообщил принцессе, что урок окончен и она может отдохнуть. Одарив его благодарным взглядом, Юуки прикрыла тетрадку. Такое сильное еще минуту назад желание сбежать из этой комнаты вдруг улетучилось, и она почувствовала себя очень уютно. Уткнувшись подбородком в сложенные на столе руки, Юуки наконец-то обрела возможность с головой окунуться в омут мыслей и чувств, которые не давали ей покоя последние несколько часов. Мягкий темный взгляд вновь потерялся где-то в неизвестности.
Ей было больно. Шею жутко свело, и хоть раны практически исчезли, места, где от них не осталось и следа, ныли, от чего хотелось прижать к ним что-нибудь ледяное или просто сжать шею настолько, чтобы воздух не попадал в легкие и со временем она перестала чувствовать что-либо вообще. Но гораздо большую боль причиняло что-то внутри, колкое, пронизывающее всю ее сущность непреодолимым желанием плакать... а еще погрузиться клыками... в его шею. Она испытывала голод, нечеловеческое желание удовлетворения этой дикой жажды временами лишало рассудка, и она яростно сжимала голову руками. Онии-сама... Его сладкая, дурманящая, дарующая жизнь кровь... как она жаждет ее... она испьет ее, она уже предвкушала этот миг... горячая и в то же время леденящая ее собственную кровь жидкость коснется ее клыков, вызывая сладостный трепет, после чего вольется в тело, исцеляя, доставляя блаженное наслаждение... но не удовлетворение... Онии-сама...
Юуки так пылко вцепилась в собственные волосы, что Ханабуса, чье внимание было привлечено неожиданным шумом, вскочил, собираясь что-нибудь предпринять по этому поводу, когда в дверь постучали. Вошедшая служанка сообщила, что господин ожидает их в обеденном зале.

III
Удивительно, как такое огромное помещение могло в то же время быть настолько уютным. Теплый свет множества свеч озарял комнату с высокого потолка, сквозь призму темного хрусталя окутывая всех находящихся в зале. Остальные свечи в серебряных бра освещали украшенные золотистой отделкой обои на стенах, еще десяток подсвечников разместился на обеденном столе и в укромных уголках, где можно было спокойно отдохнуть.
Совместные обеды всех обитателей этого дома случались крайне редко, но причина, по которой Канаме решил собрать всех той ночью, была проста: в поместье явились гости, несколько важных лиц ночного мира, и чистокровный устроил им надлежащий со стороны древнего почитаемого клана прием.
Юуки появилась на лестнице часом после того, как их позвали. Ханабуса спустился вслед за ней. Он увидел среди приглашенных сестру, чему немного обрадовался, решив поговорить с нею после.
Принцесса была, как обычно, ослепительна. Нежно-голубое шелковое платье, такого же оттенка жемчуг в поднятых волосах, открывающих хрупкую шею, перевязанную лентой, украшенной крохотным черным бантом. Она шла неслышно, едва касаясь мраморных ступеней лестницы каблучками.
- Ты прекрасна, невеста.
Юуки задержалась на последней ступеньке, в то время как Канаме, приблизившись, коснулся ее перчатки, а она, чуть наклонившись к его лицу, коротко поцеловала в губы. Ее кожу задел легкий румянец. Взяв брата под руку, Юуки прошла за ним вглубь комнаты.
За столом собралось не так много людей – или, вернее сказать, вампиров. Принцесса великолепно играла свою роль, весь вечер она находилась рядом с Канаме. За обедом велся разговор, не интересующий ее, поскольку она все еще не желала принимать участие в политических играх ночного мира, в делах, которые касались людей и их представителей в лице гильдии охотников. Это была забота Канаме, с чем он великолепно справлялся, ровно как с аккуратным ограничением какого-либо влияния его деяний на жизнь принцессы. Он заботился о ее покое крайне бережно. В любом случае, Юуки приходилось принимать участие в подобных мероприятиях, что она достойно исполняла. В тот вечер в узком кругу оказались личности, хорошо ей знакомые, поэтому казалось, что официальная атмосфера развеется в скором времени. Она уделила внимание еде, но есть было трудно. Почувствовала на себе взгляд Канаме, когда отставила вилку, едва притронувшись к пище, и незаметно дрогнули уголки ее губ в обращенной к нему улыбке. Он улыбнулся в ответ, но, отведя взгляд, остался встревоженным. Это не выдавалось поведением, но Юуки ведь читала его лицо, как книгу.
Она не понимала, что с нею происходит. Не подозревала, что настолько ослабла... Мысли разбегались, она не могла сосредоточиться на еде, чувства обманывали ее... Да, обманывали, она ведь не могла на самом деле так нуждаться в...
- Юуки-сама!
Ее сознание немного прояснилось, когда, услышав знакомый голос, она заметила подошедшую Руку Соуэн.
- Рука-сан...
Они побеседовали несколько минут о различных пустяках, перекидываясь короткими фразами и не разговаривая ни о чем конкретном. Со времен их последней встречи прошло два года... Юуки искренне хотела узнать, как обстояли ее дела, чем она занималась, но спросить об этом не решалась, сказывалась привычка минувших лет: Рука всегда отличалась изысканностью манер и исключительной гордостью, отталкивающей любопытных собеседников. И все же, Юуки могла говорить обо всем, чем желала... откуда вдруг эта неуверенность?.. Она заметила угрюмо и молча стоявшего неподалеку Акатсуки Каина, наблюдавшего за их с Рукой разговором. Встретившись с ним взглядом, чуть склонила голову, и он поклонился в ответ. Ей приятно было видеть их лица. Ничуть не изменившись, они навевали мимолетные воспоминания... воспоминания о далеком прошлом, которого не вернуть... и понимание будущего, которое все шире раскрывало перед ней свои объятия, обещая, жаждя поглотить... неизбежно...
Неожиданно ее сковала адская головная боль. Не в силах что-либо предпринять, она лишь прижала ладонь ко лбу. Мир поплыл у нее перед глазами, изображение, словно пламя свечи, волнуемое ветром, запрыгало и погасло.

IV
Уже который час чистокровный разглядывал неподвижное лицо спящей. Как она красива... Он видел ее совсем малышкой, когда полные детской наивности и доверия глаза улыбались всякий раз, встречаясь с его собственными... Он знал Юуки в более старшем возрасте, когда ее щеки зажигались нежным румянцем и смущенно трепетали ресницы, из-под которых смотрели на него бесконечно преданные, влюбленные глаза... И сейчас, как только она проснется, одарит его улыбкой, прекрасней которой нет на свете... но эта улыбка обречена быть печальной.
Упавшая в обморок во время обеда принцесса вызвала немало волнений и переживаний среди гостей. Пытаясь не демонстрировать свои настоящие чувства, Канаме унес ее безвольное тело в комнату, что разместилась неподалеку, бережно уложил на кровать и присел рядом, ожидая, когда она очнется. Его переполняло беспокойство. Он укорял себе за то, что произошло несколькими часами раньше. Он поступил жестоко, выпив слишком много ее крови, но не дав ей своей, хотя Юуки крайне нуждалась в ней. Он видел ее в полуживом состоянии, но... в тот момент ему хотелось видеть ее такой.
Его пальцы утонули в шелковистых волосах, когда, склонившись, он прижался губами ко лбу любимой, и после, когда его губы соскользнули, коснулся щекой ее теплой щеки, теребя и гладя длинные темные пряди.
- Прости меня, Юуки.
Он так хотел искупить свою вину перед ней. Ведь то, что она находилась сейчас в столь плачевном состоянии, было исключительно его виной. Он крепче прижал ее к себе, улегшись рядом; он хотел поглотить ее боль, излечить воцарившийся в глубинах души хаос.
И вдруг почувствовал, как его руки коснулось что-то теплое.
- Онии-сама не должен извиняться. Не кори себя, ведь я сама во всем виновата. Я так хотела не быть избалованной, но... я все еще хочу крови онии-сама. Твоей крови...
Она очнулась незаметно. Канаме чуть отстранился, чтобы видеть ее лицо. Юуки устало улыбалась, она была бледна и немного взъерошена, в ее глазах читалась грусть. Все еще прижимая к своему лицу его ладонь, она потянулась к нему. Будто выстрел, разразился укус, и кровь потекла из-под клыков, охлаждая воспаленный разум; она впивалась вызванными чувствами, сладким безумием, сопровождаемым слезами.
- Юуки, пей мою кровь... только мою...
Она пила, переводила дыхание, слизывала выступившие капли и припадала к ране снова, словно к источнику, несущему забвение и покой. А между тем, не унимались ее горькие слезы, непрестанно струясь вниз прохладными ручейками. Да, в тот момент она жаждала этой крови больше всего на свете, только этой... несмотря на что, эта кровь не могла утолить ее жажду.
Канаме чувствовал это. Чувствовал, как ее неутолимый голод растет с каждой выпитой каплей. Он лишь до боли сжимал зубы и ее хрупкую ладонь в своей руке, чего она все равно не чувствовала. Поглощена той адской болью, на которую обрекла себя выбором вечного побега в сопровожденни Канаме, она разучилась чувствовать его, притом ее ощущения обострялись и возрастали от одного лишь косвенного воспоминания о том, другом... Это сводило его с ума. Его, кто имел право владеть ею до самого конца, до глубины души, до кончиков волос, до последней капли крови. Находясь с ним все это время, будучи такой ласковой, так близко, она не принадлежала ему... не полностью, не настолько, как должна была, как он желал... Ее мысли, ее чувства, ее жажда заняты другим... Невыносимо, эта боль...
Когда губы Юуки отпрянули от его шеи, и она слизнула с них последние кровавые капли, ее взгляд был смущенно опущен. Она не имела права пить его кровь, не отвечать взаимностью на его отчаяние. “Накажи меня, онии-сама. Пожалуйста...”
Он снова прижал ее к себе, и снова ощутил бурю нахлынувших на нее воспоминаний. Юуки даже не пыталась противостоять этому. Она намеренно заставляла его страдать...
Невыносимо... как же это невыносимо.
Он вдруг отпустил ее. Что-то съежилось внутри, обострилось. Он попытался отодвинуться, но не смог, Юуки держала его руку, горячо прижимая к своей груди. Ее глаза... В них образовалась пропасть, куда падало, скатывалось все глубже его самообладание, его тяжелая воля...
“За что ты так жестока со мной?..”
Не в силах больше сдерживаться, он резко шарпнул рукой, оставляя на ее шее четыре больших, глубоких пореза. Канаме поднес окровавленную руку к лицу, но не слизал бегущие по ней красные струйки, лишь внимательно окинув взглядом, и отбросил назад, резко поднявшись с кровати. Кровь закапала на пол, но он лишь стряхнул ее и, отвернувшись, покинул комнату.
Юуки какое-то время сидела неподвижно, уставившись в никуда. Раны на шее быстро затягивались, так как выпитой недавно кровью Канаме она вполне восстановила силы.
Чистокровная принцесса снова плакала.
Потрогав вскоре шею, кожа на которой оказалась невредимой, она встала с постели и вышла из комнаты вслед за Канаме.

V
Кровь чистокровных почуяли все вампиры, находящиеся в зале. Но лишь Ханабуса испытал то необъяснимое чувство беспокойства, что тревожило его уже не впервые за сегодня. Гости вскоре разъехались, и вампир, подавляющий волнение все это время, отправился туда, откуда доносился знакомый запах.
Дверь оказалась приоткрытой, потому не потребовалось в нее стучать: было очевидно, что комната пуста. Несколько свечей, колебаясь, открывали кровавую сцену. Запятнанная красным постель была сбита и скомкана, на белом полу виднелись застывшие лужицы. Ханабуса замер, поскольку увиденное не укладывалось в голове. Кровь чистокровных, пролита с такой небрежностью... витающая в воздухе боль... сколько еще будет продолжаться все это?
Между тем, в комнату вбежало несколько служанок, принявшихся наводить порядок. Двое снимали грязные одеяла, еще одна подошла ко кровавым лужам. Наклонившись, последняя изменилась на лице и, застыв с полотенцем в одной руке, потянулась к ним другой. Заметив хищный огонь, что вспыхнул внезапно в глазах несчастной вампирши, ее дрожащие движения, Ханабуса окончательно вышел из себя. Наделав много шума, он выставил всю прислугу прочь из комнаты и заперся изнутри. Черт знает что. Низменные существа, покушающиеся на чистую кровь, неспособные сдерживать свой звериный пыл... он не мог позволить им надругаться над тем, что для него являлось священным. Он ведь поклялся защищать Канаме-сама, защищать эту кровь...
Обернувшись, вновь взглянул на кровавые пятна. Если больше некому... Он подошел, поискав глазами поблизости, и, не обнаружив ничего подходящего, вытащил из кармана платок. Опустившись на колени, принялся вытирать, каплю за каплей отчищая от белых плиток. Он несколько раз сложил платок по-иному, пока тот не оказался насквозь пропитан темной жидкостью. Поднявшись, Ханабуса еще раз оглянулся в поисках чего-то, чем можно было заменить влажный кусочек ткани в его руках, одновременно отодвигая рукавом волосы, то и дело норовящие упасть на глаза.
Его рука была в крови. Запах, нависший над комнатой, возбуждал ощущения силы и в то же время голода, ему казалось, он мог быть способным на многое, если бы подчинился им. Но он знал также, что в праве самостоятельно выбирать, внимать этим чувствам или же нет, в отличии от тех несчастных вампиров, чью волю ощущение мощи подчиняло себе мгновенно. Ханабуса невольно пошевелил платком. Единственное, что было очевидным, - кровь, которой сейчас прониклась тонкая ткань, хранила в себе память, частичку страданий Канаме-сама. Ханабуса понимал это. Хотя он ничего не знал о том, что чувствует Канаме-сама. Он хотел бы знать, хотел бы помочь, предотвратить, утолить боль чистокровного, пускай самую малость, любым способом, на который был способен. Но он мог лишь верно служить без надежды на то, что Канаме посвятит его когда-нибудь в свои мысли. Давным-давно он пообещал себе стать защитником Канаме-сама... но с тех пор ничего не изменилось. Как бы Ханабуса ни хотел, как бы ни старался, он был не в состоянии своими поступками утолить боль чистокровного... Он мог выполнять лишь самое малое и довольствоваться тем, что, пускай таким никчемним образом, вершит волю Канаме-сама. Он был рад, что может делать это. Если это то, чего желает Канаме-сама.
Он снова опустился на колени, больно сжимая зубы, сдавливая в руке платок, чувствуя, как холодная струйка бежит вниз по его кисти. Он пытался не обращать внимания на запах, но тот уже поразил его расшатанное сознание, запутывающееся в тесных сетях иллюзий.
Канаме-сама... Почему он так страдает? Почему после столь долгого ожидания, столь терпеливого отношения, столь сдержанной воли и обретения в конце концов желаемого, почему после воссоединения с тем единственным во всем мире, в чем действительно нуждалась его одинокая душа, - почему он страдает, почему непрестанно испытывает жгучую боль, не в состоянии разделить ее, без надежды на исцеление... Ханабуса чувствовал. Он мог чувствовать Канаме-сама, тщетно пытаясь понять эти чувства. Он понимал лишь сдавливающую горло боль и, проникаясь ею, осознавал, что она не чужда ему; переживания Канаме-сама уже давно стали его собственными эмоциями, пусть он и не способен был воспринять до конца и разделить их.
Прижимая чистую руку к глазам, а окровавленный платок ко груди, он склонялся все ниже над источником того выхря, что образовался внутри, пытался, казалось, найти ответы, поддавшись какому-то внезапному порыву, охватившему его разум, блуждающий среди теней в пучине грез. Это было слишком сложно для него, все равно, что телу пытаться привить шестое чувство.
“Но я хочу понять, Канаме-сама...”
Послышался звонкий стук упавшего на пол стеклянного предмета, из внешнего нагрудного кармана Ханабусы выпал небольшой шарик. Удачно миновав остатки кровавых плям, он покотился по гладкой поверхности, остановившись в небольшой нише, где сталкивались заокругленными уголками четыре мраморные плитки, откуда был извлечен потянувшейся к нему чей-то рукой.
- Что ты делаешь здесь, Аидоу?
Этот тихий голос приковал на какой-то миг взгляд Ханабусы к полу. Он не заметил, когда вошел Канаме-сама.
Подняв в конце концов голову, увидел чистокровного, стоявшего возле окна, держащего одной рукой приоткрытый розовый бутон, над которым чуть склонился, впиваясь нежным ароматом. Он глядел в окно, подставляя лицо мягко омывающим его лунным лучам; темные волосы слегка прикрывали задумчивое выражение, не скрывая при этом пару гранатовых глаз, окутанных внушающей благоговение мрачной дымкой.
Улыбнувшись уголками губ, он предоставил своему взору небольшой треснувший шарик, заглядывая вглубь бирюзовой бездны. Ханабуса вздрогнул и покраснел: складывалось впечатление, что Канаме-сама всматриваеться в саму его душу, пытаясь найти там интересующие его ответы.
Не надо, Канаме-сама... не стоит столь надменно разглядывать его чувства.
- Чем ты занимаешься здесь, Аидоу?
Канаме-сама повторился. Ханабуса должен был ответить. Но чистокровный продолжил, не дав тому такой возможности.
- Я, кажеться, неверно выбрал для тебя занятие, раз уж ты так хотел приносить пользу в этом доме. Разве я просил когда-нибуть делать здесь уборку?
В голосе Канаме-сама действительно проскальзывала ирония?
- Я... не мог спокойно смотреть, как оскверняют вашу кровь, Канаме-сама. Я не допущу... не позволю случиться подобному невежеству.
Чистокровный, продолжая рассматривать глубины шарика, казалось, не слышал его слов.
- Возможно, эта работа подошла бы тебе лучше... все же, с ней ты справляешься гораздо быстрее... ведь за последнее время в учебе Юуки не слишком продвинулась, верно?
Он наконец оторвал взгляд от кривой трещинки, пробежавшей вдоль стеклянной поверхности, и заглянул в еще более глубокое сосредоточение бирюзового: глаза Ханабусы, широко распахнуты, полны недоумения, были обращены к нему.
- Скажи, Аидоу, каково это? – огоньки поблескивали в его глазах, когда Канаме изучал ошеломленное лицо застанутого врасплох вампира. – Делать то, что ненавидишь, находиться большую часть времени в присутствии того, кто тебе неприятен, лишь потому, что тебе приказали...
Услышанное удивило Ханабусу настолько, что он смог ответить не сразу. Канаме тем временем отвел взгляд, опять наполнившийся безразличием, в даль за окном.
- Канаме-сама, я... я не ненавижу Юуки-сама, - его голос дрожал, но скорее от того, что он пытался быть предельно честным, чем от волнения. Канаме не шелохнулся. – Юуки-сама очень старается, она внимательна на занятиях, с усердием относится к заданиям, вот только... ей очень трудно. Она...
Ханабуса на знал, как объяснить то, что происходило внутри принцессы, когда Канаме-сама сам отказывался видеть это. Он ведь должен гораздо лучше его понимать ее...
- Ответь, почему ты защищаешь Юуки? Впрямь относишься к ней так хорошо? Я ведь считал, что ты должен ее ненавидеть. Как и все следующие за мной вампиры...
Ханабуса меньше всего ожидал услышать что-либо подобное. Поведение Канаме-сама удивляло его. Связанно это с произошедшими ранее инцидентами?
- Я... не могу ненавидеть Юуки-сама. – Ему трудно было говорить об этом, но он хотел объяснить. – Я слишком мало понимаю из того, что чувствуют чистокровные, но... Я знаю, что принцесса страдает. Ее сердце рвется на две части, причиняя этим неслыханную боль. Ее душа принадлежит двоим. Но она отдала себя Канаме-сама, вверив тело и душу, сделав выбор, достойный восхищения... но единственный в моем понимании... Те чувства, которыми руководилась принцесса, связывая свое будущее с Канаме-сама... я могу понять их, хотя, вероятно, не совсем правильно, ведь... что я могу знать о вечности и о существовании чистокровных, одиноко несущих это бремя... Мне ничего не известно о том, чем руководствуются чистокровние, выбирая друг друга, чтобы сопровождать сквозь время. Я не могу понять эти чувства, хотя восхищаюсь ими. Ровно как мне не под силу понять, что значит отдать сердце одному, когда оно рвется между двумя... ведь сам я, всеми моими мыслями, поступками, желаниями, всем телом, разумом и душою принадлежу Канаме-сама.
Канаме стоял с отсутствующим видом, трудно было понять, слышал ли он сказанное. В последний раз задержав у лица розу, вдохнув ее сладковатую свежесть, он отвернулся от окна, на миг пронзив Ханабусу столь прямым взглядом, что тот вспыхнул, засомневавшись, не был ли чересчур откровенным в своем высказывании.
“Я хочу защищать Канаме-сама, но не способен оградить его даже от боли...”
“Боль... боль не самый слабый противник, ты знаешь?..”
Канаме прошел ко двери, не сказав ни слова. Задержался на миг, чтобы вернуть Ханабусе треснутый шарик. В глубине его парили перламутровые волны.
Уже в дверном проеме Канаме бросил, обернувшись:
- Возвращайся к своим делам, Аидоу. Я позабочусь о том, чтобы здесь убрали надлежащим образом.
И он вышел, оставив вампира в одиночестве.

VI
В коридоре оказалось пусто, когда Ханабуса вошел в темноту. Близилось утро, и он ощущал усталость. Моменты последних происшествий проскальзывали перед глазами, и ему жутко хотелось поспать хотя бы для того, чтобы забыться и позволить отдохнуть измученному тяжелыми мыслями рассудку.
Благополучно добравшись до своих апартаментов, Ханабуса облегченно вздохнул, повалившись на пуховые подушки и одеяла. Вспомнил о сестре, с которой ему удалось переброситься несколькими словами за ужином. Выражение его лица менялось, когда он думал о ней. Она поведала, что многое произошло после смерти их отца. Гибель главы клана Аидоу взвалила заботу о семейных делах отчасти на ее плечи, и Ханабуса все еще испытывал некую жалость и угрызения совести по этому поводу. Ведь сам он категорически отказался вернуться домой и оставить при этом служить Куранам. Это был его выбор, который, в свою очередь, должна была уважать его семья. Но... видя свою сестру сегодня, совершенно взрослую, преисполненную забот и ответственности... он почувствовал, что пропустил что-то важное в становлении собственной семьи.
“Мне некого винить в этом, отец...”
Рассвет не заставил себя ждать, что Ханабуса скорее почувствовал, чем увидел, мысленно поблагодарив при этом кого-то за опущенные шторы: потяжелевшие вдруг веки поведали о наступлении дня, желание зарыться во что-то мягкое и теплое превозмогло все его мысли, и он канул в сон.
Ему снилось что-то странное. Маленькая девочка плакала в тени, она была слишком далеко, и ее лицо, скрытое мраком, трудно было разглядеть. И все же, Ханабуса попытался. Он пошел вперед, но, сколько бы пути не миновал, видение не приближалось, лишь ее плач слышался все громче. Он побежал, но и это не принесло успеха. Выбившись из сил, Ханабуса остановился, склонившись, пытаясь отдышаться, и глухие рыдания эхом отдавали в его голове. Неожиданно все звуки затихли, и небольшой темный силуэт оказался рядом с ним. Ханабуса поднял глаза, и тут вспыхнули клыки в хищной улыбке, послышалось тихое хихиканье, и ребенок, подпрыгнув, унесся в темноту. Была ли это та самая девочка?.. Ханабуса не увидел, но ему показалось, что только что это был кто-то другой. Хотя голос, возможно, оставался прежним... А потом его сон сотрясли протяжные удары.
- Аидоу-семпай, вы здесь? Простите, Аидоу-семпай..?
Ханабуса сел в постели, сонно потирая глаза. Кто-то успел побывать в его комнате: сквозь темные шибки находящегося напротив кровати окна мягко наполняли помещение тусклые лучи садящегося алого солнца.
- ...Еще светло...
Ханабуса зевнул, взглянув на тикающие в углу часы. Слишком рано... но сон развеялся, спать больше не хотелось. Откинувшись на подушки, прищурив глаз, он сквозь ресницы принялся рассматривать полоски рассеяного света, что густо рассыпались в комнате, пронзая сумрачное пространство.
Послышался стук в дверь, и Ханабуса вдруг понял, что его разбудило.
- Аидоу-семпай?
Юуки!? Он нахмурился. Что она забыла здесь в такую рань?
- Да, - потянул нехотя.
- Я... могу войти?
Он почесал растрепанные волосы.
- Да.
Тихо скрипнула, отворившись, дверь. Юуки заглянула внутрь несмело. Увидев сонного, недовольного Аидоу, что сложил на груди руки, нервно теребя рукав пальцами, и с грозным видом уставился в окно, она окончательно смутилась.
- Ну, чему обязан с утра пораньшее.., - конец фразы растянулся очередным зевком.
- Извини, что разбудила, просто мне не спится, вот я и подумала...
Ханабуса, все еще раздраженный, повернулся к ней. При виде ее терзаний он слегка смягчился.
- Ээ... да я уже и не спал, вроде... так что все в порядке.
- Правда!?
Возликовав, Юуки бросилась внутрь, и прежде, чем Ханабуса сумел сообразить, что происходит, она уже вытаскивала его за руку из постели, при этом счастливо улыбаясь и шумя о каких-то глупостях без умолку.
- Оставь меня, Юуки Кросс, ты... вернее, Юуки-сама...
Ему все-таки пришлось подчиниться. Попрощавшись с кроватью в считанные секунды, на скорую руку одевшись и приведя в порядок свой сонный вид, Ханабуса спустился в холл, где его поджидала Юуки. Принцесса очень быстро объяснила, что от него требовалось, и вампир вынужден был повиноваться.
Честно говоря, Ханабуса не понимал, зачем она его потащила. Затея Юуки заключалась в том, чтобы немного развеяться, погулять по городу до прихода темноты. Тут она немного припозднилась: они покинули дом, когда солнце уже почти спряталось за вершинами далеких деревьев, а в то время года это вещало о незамедлительном приближении ночи. И все же, они направились по дороге через небольшой лес, что с четирех сторон окружал поместье, в городок, раскинувшийся по соседству. Тихий и уютный, он никогда не нарушал покой их дома излишним далеким шумом.
Шагая по примерзшему асфальту, выдыхая над высоко поднятым воротником пальто клубы пара, Ханабуса гадал, зачем же, в действительности, принцесса решила прогуляться с ним. Ведь время, когда она нуждалась в его защите, миновало, теперь, окажись в том надобность, она сама оказала бы ему помощь там, где он мог быть бессильным. Сила чистокровного еще не окончательно вернулась к ней, напротив, она только начала свое пробуждение, но и это делало ее гораздо властнее остальных вампиров. Скрытая мощь, еще не высвобождена сознанием, спала внутри ее существа, готова проснуться в тот миг, когда в ней появиться нужда... это было ощутимо даже со стороны, и это вызывало необъяснимый страх.
Миновав лесную дорогу в течении четверти часа, они вошли в приутихший город. Присыпан снегом, с мерцающими огоньками дорог, окон и витрин, он притягивал ненавязчивой уютностью и отталкивал в то же время, нагоняя неприятные ощущения избытком темных узких переулков и скрывающихся в них неясных силуэтов. Казалось, высоко в воздухе застыл тихий хрустальный перезвон, то ли падающие снежинки, потрескивая на морозе, были тому причиной, то ли еще что, но только это придавало некой торжественности угрюмому виду серых улиц.
- Зайдем? – кивнула Юуки, потирая от холода друг о дружку ладони в кожаных перчатках, на дверь кафе, мимо которого они проходили. Пожав плечами, Ханабуса отворил дверь, впуская Юуки внутрь и входя следом. Тихо прозвенел колокольчик за их спинами.
Все-таки, Юуки была удивительным существом. Человек ли, вампир ли, она порою действительно ошарашивала своими поступками.
- ...эээ... а это нормально?
Ханабуса неодобрительно наблюдал за тем, как принцесса по-детски торопливо поглощала огромную порцию мороженого. Щеки ее порозовели от тепла, губы немного испачкались, волосы поблескивали в неровном свете. Такое трогательное зрелище, ухмыльнулся про себя Ханабуса. Оторвавшись на секунду от ложки и подняв удивленный взгляд, Юуки потянула:
- Что..?
- Да нет, ничего, - хмыкнул он. – Может, я закажу горячего кофе? На улице мороз, не мешало бы погреться.
- Правда?.. – задумчиво произнесла Юуки. – Ну, я не очень люблю кофе... А вот еще от одной порции не отказалась бы! – Ее лицо озарила милая улыбка, и она кивнула на опустевшую вазочку.
Ханабуса потягивал черный кофе, разглядывая большие редкие снежинки, что тихо усеивали улицу за окном. Юуки, покончив с очередной порцией, решила, должно быть, что этого достаточно, и, проследив отстраненный взгляд вампира, тоже уставилась в темное окно, оперевшись щекою на ладонь. Так они сидели молча и бездвижно, каждый поглощен собственными мыслями.
- А тут уютно, - бросила вскоре Юуки.
- Да.
Медленно, медленно пролетали снежинки мимо тронутой изморозью шибки, слегка касаясь побелевшего стекла, кружась в холодном зимнем воздухе и безпорядочно ложась на подоконник, на дрожащие сухие ветви голых деревьев и на грязную дорогу, где, никем не потревожены на пустынной улице, поглощали белой искристой пеленою все, к чему прикасались.
- Я не люблю снег.
Ханабуса удивленно взглянул на принцессу. Но та, казалось, забыла о нем, плененная выхрем неожиданно нахлынувших воспоминаний, и слова, услышанные им только что, были брошены случайно и в никуда. Заметив его взгляд, она изменилась на лице, ее выражение из задумчивого превратилось в смущенно-удивленное, она напряженно улибнулась, старательно замахав руками.
- Ну, не то чтобы совсем не нравится, снег очень мил, бел и холоден, и я, конечно, люблю с ним играть... – опровергательные аргументы закончились, и Юуки, вновь посерьезнев, при этом так же смущаясь, повернулась к окну. – Меня с ним связывают кровавые воспоминания...
Ханабуса мрачно посмотрел на принцессу, стараясь уловить в ее движениях объяснение сказанному, но она вновь не замечала его. Вскоре Юуки все же повернулась к нему, улыбнувшись кротко и мило, и поднялась, сообщив, что пора возвращаться.
Выйдя на улицу, они оба поежились от пронзившего их холодного ветра, что был не замечен сквозь окошко кафе и теперь, окутывая, сжимая в своих ледяных объятиях, вызывал дрожь. Подтянув как можно выше пушистый ворот плаща, Юуки первая начала прокладывать себе дорогу по заснеженной улице; Ханабуса направился следом.
Еще несколько срывающих голову холодных порывов, и ветер, казалось, приутих, а вскоре совсем потерялся и исчез. Идти стало гораздо легче и приятней, несмотря на то, что мороз покусывал щеки, хрустел волосами и поглощал небольшие облачка выдыхаемого ими пара. А может, как раз в этом затаилась неуловимая прелесть. Снег скрипел под их шагами, слабо мерцали в свете редких фонарей белые груды.
Они вышли на дорогу, что отделяла город от особняка. Юуки на миг остановилась, поджидая Ханабусу, что отстал немного позади. Запыхавшись, перевела дыхание, подняв голову, подставляя снежинкам лицо. Они не таяли, касаясь ее бледной кожи, лишь мягко созкальзывали вниз, усыпая мех воротника. Стянув перчатку, Юуки ловила ладонью снежинки и слабо улыбалась искристым крохам в своей руке, пока не подошел Ханабуса.
- Знаешь, каким я вижу его?
Ханабуса взглянул на собравшуюся в ладони принцессы горсть снежинок.
- Кроваво-алым... – она выдохнула тихо и бесстрастно, - ...мои воспоминания не позволяют мне видеть его настоящий цвет. Каким он должен быть... каким он был для меня когда-то!? Я помню лишь растекающуюся по нему кровь... И то, как кровавая бездна поглощала мое сознание в то время, когда столь приятной прохладой окутывал тело снег... красная вспышка, всплеск кровавых ощущений... и я увидела алый снег. Я до сих пор его вижу...
Сжав снег в ладони, Юуки поднесла к груди руку, что уже посинела от холода, и глаза ее заблестели от выступивших слез. Соленые ручейки, стекая ее щеками, обжигали замерзшее лицо и, падая, приземлялись на пушистый белый покров хрустальными осколками.
Вампир стоял, наблюдая за ней, и его взгляд дрожал и созкальзывал. Он не хотел видеть ее слезы, но... но что он мог сделать?
Приблизившись, Ханабуса взял ее руку и, разжав тонкие пальцы, высыпал из нее скомканные потемневшие клочья. Слов не нашлось, и он просто сжал оцепеневшую ладонь в руках, даже если его собственные перчатки были такими же холодными. Юуки тем временем не подняла взгляд, все еще тихо плача. Так они и стояли, и снежинки, кружась и играя в воздухе, ровно присыпали их поседевшие от мороза волосы.

VII
Домой они попали быстро, поскольку снежная буря разгоралась и холод подгонял их. Буквально впихнутые последним порывом неумолимого ветра в открытую прислугой большую парадную дверь, двое вампиров принесли с собой ледяную свежесть и немного пушистого снега, который они, раздеваясь, стряхивали с волос и одежды.
Немного уставшая, принцесса, тем не менее, выглядела вполне удовлетворенной прогулкой. Что касалось ее провожатого, то его лицо не выражало ничего, кроме угрюмой покорности.
Ханабуса вскоре ушел по своим делам, ведь ему предстояло подготовить некоторые материалы к сегодняшнему уроку. Юуки задержалась в холле, пытаясь сделать что-нибудь с непослушными разметавшимися волосами, но взвесив, что в комнате думать об этом было бы удобнее, решила наконец подняться. В ту минуту навстречу ей по широкой лестнице спустился Канаме.
- Онии-сама, - она подошла к нему, и ее лицо тронуло мягкое выражение.
- Ты заставила меня волноваться, - тихо произнес он, коснувшись кончиков ее замерзших волос. Повел по ним пальцами, одновременно подтянув ее к себе. – Гулять в такую погоду.
- Мне очень жаль, что я доставила тебе беспокойство, - утонув в его теплых объятиях, Юуки посчитала странным, как еще минуту назад она могла страдать от холода; ее переполняло умиротворение и нежность. – Онии-сама не должен переживать из-за меня...
Он гладил влажные волосы и чувствовал, как тяжело она дышит у него на груди. И снова это ощущение... будто укол в само сердце.
- Юуки... – прошептал он, и его глаза медленно налились кровавым цветом. Почувствовав это, она лишь крепче прижалась к нему. – Можно..?
- Да, - шепотом оборвала она. Немного отстранившись и отбросив в сторону волосы, все еще сжимаемые Канаме в одной руке, Юуки подставила обнаженную шею и закрыла на миг глаза. Когда же их взгляды снова встретились, она улыбнулась. Ее губы, ее нежная улыбка... вот только в глубине глаз отражалось нечто иное, возможно, даже ею до конца не осознанное. Свободной рукою подтянув Юуки к себе настолько близко, что по всему телу эхом растекалось ее сердцебиение, он склонился над тонкой шеей. Медленно провел языком там, где под кожей мягко пульсировала сеточка сосудов, после чего чуть коснулся губами и, казалось, на миг забылся, пытаясь понять, прочувствовать все то, что сейчас происходило в душе любимой. Что она испытывала?
Он знал. Он знал, поскольку вихрь горьких воспоминаний окутывал ее всякий раз, когда происходило подобное, и она вся сжималась, пытаясь подавить в себе это, превзойти эти чувства, ведь она точно знала, чего желала, осознанно, самозабвенно... она шла по этому пути, она сама выбрала его, и он, Канаме, сказал когда-то, что не будет возражать, что он готов ждать столько, сколько потребуется, чтобы целиком и полностью получить ее сердце, все ее чувства. Ведь он не подозревал, что на самом деле означало обладать ею с запертою внутри, словно в клетке, разрывающеюся душой.
Но эти раздумия длились лишь миг. Очнувшись, он снова поцеловал ее шею, нежно скользнул по коже щекой и, еще какую-то долю секунды позволив себе наслаждаться этой близостью, освободил Юуки из своих объятий.
- Онии-сама...
Тяжелий взгляд шоколадных глаз, в нем не было ни удивления, ни сожаления, ни благодарности. Лишь тщательно скрываемый слабый призрак боли мелькнул прежде, чем появились слезы. Она отвела взгляд.
- Прости, - Канаме склонился, запечатлев поцелуй на ее опущенной голове. – Я люблю тебя, Юуки.
И он ушел. Он точно знал, в чем сейчас нуждался. Пусть Юуки сделала свой выбор, вопреки какой-то части собственных желаний, теперь она хотела следовать за ним. Он же мечтал почувствовать, хотя бы раз, лишь на миг, не только ее жертвенную любовь, но... что-то постояннее... самоотверженную преданность... лишь ему... до конца сущности.

Позже чистокровный сидел за письменным столом в своем кабинете, перелистывая бумаги, и часы на стене едва пробили три. Канаме предпочитал находиться в полумраке, поэтому большую комнату освещали лишь две тонкие свечи, находящиеся в изящном серебряном подсвечнике на небольшом столике в углу возле тяжелой, чуть приподнятой вишневой шторы. Рядом находился еще один столик, повыше и чуть больше другого, - на нем в большой граненой серебром вазе благоухал букет темно-красных роз, множество приоткрытых бутонов рассыпались вперемешку с зелеными листьями и колючими стеблями, перегибаясь, свисали над хрусталем и порою почти касались блестящей поверхности столика. Изысканные темные обои на стенах, несколько больших картин тусклых тонов в тяжелых рамах, старинные часы на стене напротив стола, под потолком – большая люстра со множеством свеч, которые не зажигались практически никогда. Почти полное отсутствие мебели, за исключением нескольких книжных шкафов у стен и там же – небольших столов, тоже нагруженных книгами. В центре на полу разместился круглый ковер темно-брунатного цвета, на нем – небольшой, обтянутый вишневым бархатом диван, немного поднятый правый подлокотник которого часто служил подушкой, когда хозяин испытывал желание расслабиться, удобно улегшись на нем. Мрачный уют дополняли темные шторы; подвязанные толстыми веревками, сейчас они приглашали внутрь слабо пробивающиеся сквозь снежные тучи лунные лучи.
Отложив бумаги, Канаме поднялся, подошел к окну, выглянул в заснеженный двор. Задержав туманный взгляд на мирно застилающем пространство снеге, он вскоре отвернулся от стекла и направился к дивану, прихватив с подноса на столе небольшую черную коробочку и высокий хрустальный бокал. Усевшись, отворил крышечку с нарисованной на ней красной розой. Собственные действия показались ему едва ли не смехотворными, но смеяться не хотелось. Даже на слабую улыбку не нашлось бы сил. Он мог улыбаться, лишь глядя в ее ласковые глаза... но и это в последнее время не дарило ему спокойствия. Бросив белую таблетку на дно бокала, он наблюдал, как медленно поднимаются розово-красные выхри, наполняя сосуд слабо темнеющей жидкостью. Поднес к глазам, рассматривая крохотные частички, что, растворяясь, превращались в низменное подобие того, что дарило вампирам жизнь и силу, превосходство и вечность. То, что сейчас держал Канаме, не утоляло жажду, лишь подливая масла в без того уже пылающую душу, будто вода, которой хватило бы только на то, чтобы вмочить в нее губы жаждущего. Опрокинув залпом слабо мерцающую жидкость, Канаме почувствовал отвращение, непонятную горечь, растекающуюся внутри. Бросил в бокал еще одну таблетку, и снова наблюдение за красноватыми выхрями; он уже предвкушал, какой мерзостью разольется это в его онемевшем рту. Вытащив третью, отправил к предыдущей, и цвет слегка потемнел, неуверенно обретая насыщенность. Еще одна, и еще, и все темнеющая жидкость; он высыпал оставшееся в коробочке, и погрузившаяся небольшая груда зашипела, содержимое бокала стало напоминать загустевшую покоричневевшую кровь. Легкими движениями Канаме размешивал еще не растаявшие крупицы, и необъяснимое злорадство скользнуло в его слабой ухмылке, когда он наконец поднес бокал ко рту.
Раздался тихий стук в дверь, и бокал, дрогнув, не успел коснуться бледных губ.
- Войди.
Дверь тихо скрипнула, впуская Ханабусу и закрываясь за ним.
- Мне передали, что вы хотели меня видеть, Канаме-сама.
Быстрый несмелый взгляд из-под светлых ресниц, брошенный на чистокровного, задержался на коричневом содержимом бокала, и мелькнувшее в глазах любопытство сменилось неподдельным ужасом, когда он увидел пустую коробку от кровяных таблеток. Канаме, казалось, не замечал его, уделив свое внимание бокалу, скучающе покачивая его пальцами.
- Да, я хочу, чтобы ты выполнил кое-какую работу. Отправишься в поместье Аидоу, передашь некоторые бумаги... я подумал, что лучше всего попросить об этом тебя. Ты ведь не против?
Чистокровный направил на него взгляд, и то, что сверкнуло в его глазах, совершенно не понравилось Ханабусе. Безумие, облаченное гранатовой дымкой, окутанное потускневшим выражением боли и желанием забыться. Канаме-сама... что же происходит..?
Ханабуса не ответил, а Канаме тем временем снова увлекся бокалом. Поднес к губам, вдохнул резкий, раздражающий нюх аромат и слегка преклонил, собираясь надпить. Еще миг...
- Канаме-сама!
Вскрик, столь громкий и неожиданный, заставил его остановиться. Канаме перевел безразличный взгляд на вампира и слегка прищурил глаза.
Ханабуса, казалось, пытался высказать что-то, но ему не хватало слов. Или смелости. Или здравый ум сдерживал его, не позволяя наделать глупостей, сказать то, в чем никто из них не нуждался. Ведь Канаме-сама... он ведь никогда не поймет, что значит для него, Ханабусы, видеть чистокровного в таком состоянии, не поймет и не примет... а он хотел всего лишь помочь. Он готов был пойти на любое безрассудство, лишь бы остановить, не позволить ему пить эту гадость, не дать погрузиться в отчаяние... но он... он был беспомощен, и ощущение этого вызывало у него жар и разбегалось по телу злой дрожью.
Канаме смотрел на Ханабусу, отчасти понимая его внутреннее состояние, отчасти нет. Ведь все вампиры, следующие за ним, рвутся из кожи вон, лишь бы защитить его... и из этого почти никогда ничего стоящего не получается.
Глядя, как вампир перед ним краснеет и дрожит, сжимая кулаки и зубы, Канаме попытался понять, каково ему. Ведь он никогда всерьез не задумывался над чувствами Ханабусы, он отстраненно наблюдал за всеми, кто окружал его, не выделяя никого, не понимая и не желая вникать, не уделяя никакого внимания. Некоторые мирились с этим, некто же нет, пытаясь, словно Рука когда-то, до последнего доказывать ему свою привязанность. Но такое отношение вызывало у чистокровного лишь жалость, и он никогда на стал бы тратить время, задумываясь над этим.
Этот вампир перед ним, как же он беспомощен – продолжал размышлять Канаме. Несмортя на обилие возможностей, предоставленное отпрыскам аристократии, сейчас, не в состоянии повлиять на то единственное, что не давало ему покоя, Аидоу выглядел робким и беззащитным, и его неосуществленные порывы читались на лице. Канаме почему-то вспомнилась фраза: “...всем телом и душою... принадлежу Канаме-сама...” Да, наравне со многими. Вот только... не многие сейчас находились рядом, и не многим была присуща та искренняя самозабвенность, противостоящая его бессилию, борьба с которым заранее была проиграна... но... она впервые показалась Канаме трогательной.
Его вдруг пробрало любопытство. Совсем чуть-чуть, и все же.
Он помнил. Помнил вкус каждого, чью кровь случалось испить. Люди, позже вампиры... их похотливые желания, связанные с чистокровными и мощью, дарованной их силой... они огорчали, оскверняли вкус... отвратительно, даже мимолетное воспоминание.
Поднявшись, Канаме отложил нетронутый бокал, и жидкость в нем вскоре замерла и застыла. Отошел в темную часть комнаты, и его лицо скрыла тень. Ханабуса ждал в недоумении. Он вдруг почувствовал, что-то должно произойти... сейчас...
- Аидоу.
От этого голоса его сердце, бьющееся тихо и медленно, превращалось тяжелым камнем, больно сжавшимся внутри.
- Я могу просить тебя кое о чем? – почти шепот, врывающийся в горящее сознание, разражался раскатами грома. – Это... немного отличается от всего, что приходилось тебе делать раньше.
Ханабуса хотел бы видеть, что выражало лицо чистокровного в тот миг. Но, вполне возможно, оно могло оставаться по своему обыкновению бесстрастным.
Закрыв глаза, он склонил голову, прижал к груди, там, где ныло потяжелевшее сердце, правую руку.
- Все, что угодно Канаме-сама. Все, что в моих силах.
Он так и стоял, и неровный свет играл в его прикрывших глаза волосах.
Помедлив какое-то время, Канаме подошел к нему.
- Подними свою голову, Аидоу.
Мгновенно выпрямившись, Ханабуса открыл глаза, увидел приблизившегося чистокровного. Робкий взгляд скользнул по мягкому выражению его лица и застыл, не в силах оторваться от темной бездны гранатовых глаз, полной немой горечи.
“Почему... чем вы так опечалены, Канаме-сама?..”
Прыгающее пламя двух свеч, отражающееся в его собственных широко распахнутых глазах, вдруг погасло под упавшей на удивленное лицо тенью. Ханабуса вдруг осознал, насколько близко находится Канаме. Но покраснеть или вымолвить хотя бы слово не успел.
Длинные светлые ресницы дрогнули и веки болезненно опустились, когда мягко и неожиданно разразился укус. Ханабуса чувствовал холодные клыки, чувствовал собственной кровью, омывающей их, медленно струящейся внутрь... Канаме-сама...
Первая капля, коснувшаяся сначала клыков, языка и вскоре вбежавшая в его измученное жаждой горло, привела чистокровного в состояние сладкого оцепенения. Ничего подобного Канаме раньше не испытывал. Эта кровь, казалось, тянулась к нему, спешила бежать навстречу его воспаленному рту, окутывала небывалой нежностью, стремилась залечить, утолить, исцелить. Он... почти не чувствовал вкуса, он лишь понял вдруг, что это... вкус преданности.
Терпкое наслаждение, разбегающееся его телом, заставляло забыться. Кроваво-красный цвет, что им переполнились глаза, застилал взор, и ярко-алая вспышка пронеслась, распостраняя жар, заставляя кануть изнеможенный разум в пучину блаженства. Еще... и еще... и чтобы эти минуты длились вечно...
На губах Ханабусы расплылась еле заметная улыбка. Канаме-сама... пьет его кровь. Как странно... и как непонятно это ощущение. Ведь он никогда не надеялся, что своей кровью может заинтересовать... Канаме-сама... если он желает ее, если она поможет ему... Канаме-сама... возьмите ее всю, до последней капли...
В захватившем его порыве ощущений Канаме перестал вести отсчет времени, ведь сам мир потерял значение, и лишь этот миг забвения был сейчас важен... Он пришел в себя, лишь когда Ханабуса, качнувшись, подвинулся вперед. Его колени подогнулись, и чистокровный, придержав вампира за плечо, осознал, что должен остановиться, либо попросту убьет Аидоу. Оторваться от кровоточащей раны было неожиданно трудно, почти невыносимым оказалось само предположение того, чтобы прервать это. Но все же, Канаме отстранился, и Ханабуса, начав медленно опускаться на пол, был подхвачен чистокровным и уложен среди бархатных подушек дивана.
Из раны все еще сочилась кровь. Странно, что после такой ее потери... Канаме поднес руку, и кровь потекла быстрее, она будто желала слиться с ним. Протянутая рука задрожала... так в чем же дело..? прикрыв глаза, Канаме попытался не внимать красной дымке, что вновь окутала взор. Взглянул на Ханабусу. Его лицо, бледное, слегка посиневшие губы, потемневшие веки, мирно спящие светлые ресницы... не выражали признаков жизни. Если он потеряет еще немного крови, то наверняка умрет.
Чистокровный склонился над ним, и его обоняние накрыл пьянящий аромат. Вся эта ситуация... была так неожиданна. Но раздумывать над этим было рано. Приблизив губы к кровоточащим ранам, он коснулся холодной кожи. Удивительной способностью, что ее удостоены только чистокровные, Канаме поглотил струящуюся боль, а вместе с нею дикое, самоотверженное желание, что направляло, заставляя чувствовать его и бежать эту кровь к нему. Порывистое пульсирование успокоилось, и кровотечение в считанные секунды остановилось. Подняв голову, чтобы заглянуть в безжизненное лицо Ханабусы, чистокровный не смог подавить желание еще раз склониться, чтобы слизать остатки выступившей крови. И снова это головокружительное ощущение. Опасаясь, как бы рана, почувствовав его присутствие, не открылась вновь, Канаме поднялся. Он завершил то, что, как ему показалось, оказался вынужденным сделать. Аидоу являлся вампиром, причем достаточно сильным. Дальше он сам.
Помедлив возле бездыханного тела вампира еще какой-то миг, Канаме направился к выходу. Дверь за ним закрылась беззвучно. Два тонких огонька в серебряном подсвечнике мгновенно и ровно погасли, погружая комнату в тихий мрак.

@темы: manga, fanfiction